Давид

ДАВИД

Тянется, собирается, прячется;
Звезда —
          (Она, она, она!)
Пора вмиг взлететь
И плывёт, как корабль,
Над озёрами и океаном
Перламутра, и янтари;
Уходящий, светящий, падающий;
А себя принять заставил
          Как похожа она на Павла,
          Как далеко от Израиля
          И, как тихо она ушла!
Доброй ночи! Счастливого пути!
          –Летающая–
А я — как парень низкий
Без слёз, без божества, без любви.
Загуляю понимая –и забыв–
          Что нить меня убьёт,
          Что тьма меня возьмёт
          И, что свет сильно обойдёт!
Где ты? Добрый мой приятель![?]
По небесам, по рая коридору,
Крыльев иль венцов не надо ангелу,
Чьи все свои очи нежные
А перед орошавшим телом
Сапфир моренный высоко течёт
          (Зря, зря, зря!);
Чтоб возвращаться и утонуть
Попробуй щетку находящего имени,
Попробуй поцелуй.
Пора двигать, пора обернуть
          Когда тело затянется,
          Когда дело забывается
          И, когда цветом серебрятся
               И слёзы, и божество и любовь;
А, тогда, под пустым небом
          Проснуться!

Взлёт И Падание (Весёлость)

ВЗЛЁТ И ПАДАНИЕ
[весёлость]

Знаешь ль ты,
          –как будто ты не знаешь–
Что являешься сапфиром,
     Моим последним светом любви;
     Чем заставляю себя понять:
     Какое красивое,
     Какое святое и
     Какое ценное же то озеро
     Янтарного огня и красоты!.
Что уцелею, ежели, кстати,
     Потому что все курки, и пуля
     Мне не достучаются
          –обойду, тихо двигаюсь–;
     Я сам в себе Бог!
     А ни времён ни пламён,
     В сизого дым, как челядь,
     Железом, не застывают
     Моё счастье как свинцовый град
     Без зазрения, пулями и эфиром.
Что боль любил опалом серым являясь,
     За то что за тебя упал а ты не
     На мёртвую землю обернулся
     Оставляя лишь жжёнку?
Дай, о Емиль, мне лишь последний шанс
     Чтобы в ясном глубоком отчаянии –
     Упасть и прятаться,
     Затянуть и забираться;
     Лежав пробужу не жив
А счастливом, наконец, являлся!

Остриё

ОСТРИЁ

Ходит, нежно, бежит по коридору Факультета нашего весёлый с дымом янтарным; и вдруг взглянул я, взвидел и зябнул он там [туда-сюда, тула-сюда] а я здесь и да, видение про него жнёт меня, сильней жжёт каждую кость, волосы все и, тогда, губы мои, мои глаза в огне...забираются весёлостью светящими жемчугами. Понимайте, люди, это моя жалоба, тоже, это что происходит с такого сентября.

Взлёт фантазии когда он проходит и я, рядом, недалеко от него, видел свои мечты; значит радость и доверие, эфирный дым до тех пор узнал б что он является счастливым и свободным; но он на меня посмотрит? Это фантазия, это только сон; что даёт мне не упасть, что за меня пробудит честно. Вмиг влюблял в него; свои волосы, своя улыбка, свой голос и, также, своё отражение поглащают меня в милом кислоте.

Он ключ счастья, озеро желаний; ой, моё мятежное чувство, которое хочет его не смотря на то, что ему по хую. Остриё бытия, рядом с смертью, прячутся и собираются, друг друга, в оливковых глазах его. Как то раз а ещё раз запутаюсь в себе; настоящую любовь и дружбу ищу; а думал бы что в нём всё это находится. Вижу твой силуэт и прошу себя чтобы не покидаю, за него ещё хочу жить и за него верю, опять, в любви.

Аемиль (Или О Любви)

АЕМИЛЬ (ИЛИ О ЛЮБВИ)

Любовь –
Это невидимое бытие,
Это непобедимая стена,
Это вена прочитанных битв;
Является
Эфирным объятием,
Безбожным именем
Перед бедой без слов тёплых,
Кайфом, за бреда красок дней; кайф!
О, Аемиль –
Придумаешь ль ты
Свинец как серебрится,
Цветы как сожгутся
И честь как прятавшая улица?
Чьё забытое здание
–Кто о чём-либо
Сильно любя клянётся,
Передо мнением соберётся
От лжей и своей красоты–?
Будь счастливо
Аемиль, о Аемиль,
У пустоты мне в облака,
Прощай! Из беда, прощай!
За ценным янтарем
Встанет солнце и рядом!

Emilio

EMILIO

Крик последнего дня,
Крик беснадёжного отражения;
Звук одинокого огня,
Звук прошлого желания;
Шанс огромного боя,
Шанс подручного ожидания;
Шухер мыслей моих,
Шухер песней своих;
Дым ценного сентября,
Дым уходящего трамвая;
И двух журавлей, тоже, пуля
Дыханием печальным сохранит
И убеждаюсь в нём тогда.

Aemiliae

AEMILIAE

Являются лежа незнакомцами -
Требуются, собираются, тянутся;
Забираются, клянутся, обнимаются;
Отражаются, обманутся, ожидаются;
Начинаются, продолжаются, улыбаются:
Тонутся, возвращаются, убеждаются:
Отказываются, найдутся, оглянутся;
Двигаются, прячутся, обойдутся;
Бьются, меняются, боются;
Иногда забываются,
Никогда целуются;
Где-то скроются;
Тогда падаются;
Всегда прольются:
Года убьют со свинцами
И друг за другом, они, сожгутся.

Эдданиель (2009)

ЭДДАНИЕЛЬ (2009)

Сколько дней без тебя подожду?
А сколько, имя его повторяю?
Если хотя бы, что, за тобой, лежу,
Можешь понять; то что увижу
К тебе и только тебе дарю
Своё дыхание, свой пульс и свою душу;
А ты всё ещё с ним? Дам снаряду
Четыре имена тихо, сильно, ночью
-если возможно было- и улетаю,
И ухожусь и обернусь нет!

О нём

О НЁМ

Свет облаков и солнца
Увидеть можно, то свечение,
Когда откроешь свои глаза
Под взглядом Бога хранится
Каждое слово эта птица,
Около зданий, крик сердца
Звучит, дымом, и тянется
А в нём убедится,
Кроме тёмных дней; политься
-надеюсь- он честно забудется
Про кого влюблённым является
Но к нему не обернётся!

Яичницы Ивана

Яичницы Ивана

Являются мёртвыми он и она,
по имени Ваня и Женя,
на стуле он, она на диване,
около письма без имена,
рядом нет дыма а хоть дыханье
у дальних осколках свинца,
где-то невозможно покрыться
сколько от обеих юнных любовника
досталось чтоб помнится
зачем отдали небеса огням:
пулью Ваник и Женя у мозгов своих
остался, осталась, остались
в флаконе влюблённых яичниц.

Мышления о нём

Omnibus diebus, ubi sol lunam redeundum obliviscitur ,

hinc dedico; fidem corde; potentem animae, ore verba;

unico prncipeque Aemilio vitalis vox fulgens sit ut semper

pennes timores aut stultitas Pietas imperat. Aemilius, cui

carmen hoc canto fuerat poenarum gratiaeque fons; nihil

expecto de illo pulchro homine solum redemptio in Diis.

Мышления о нём

А о нём, который, у яблони светлой, рядом с солнцем и Небесами на Нептуна взгляд, станет ярким и ценным, хотя бы для меня, молчания и тишины стену рассталяешь пусть чтоб не отркоется ту дверь, около листьев сенябрьских, а отдать новых дней неизвестному чувству хочет.

Город с вечными облаками яблочными, так похожи на золото, дорогое и священно упавшими героями последних батянь, из высокой земли, фрукта болей и слёз забытых; забытый как и я в мире и жизни твоих.

Возможно проживом быть когда на меня посмторешь, затянутный я слёз cапфировных тканью, тихо?

Когда-либо крылья негде вслетать будут над потеряными яблонями у тебя есть, что же оба святых очей, которые в последнюю осень с мышлениями собираются, и вообще называть будут новую эпоху страдания и веселья?

Пою высоко о дне, когда тяжело дышал я смотря на белый перламутр у него, осеннем а ты сидишь одним с твоими запретными очими без боля или печали но вовсе простые, как и листья яблони на сибирском лесу, как иней на далеком Камчатке, как жизнь людей на истории всех жизней Земли, укриваешься одеялом ночным пока нет времён между неестественными смехами других учителей. Нежно станешь милым. Да, все дни этих воспоминаний не станут проживать и строить задания.

Три раза в этом году, каждый из тех, в зимние сумерки около мёртвых дней, отраженные в яблонях у других деревьев между улицами рядом с звёздами упавшими, тёмно-золотное, ничего для меня не значят; мне по хую если он утром проснётся придумая в другого влюблён; хотя бы яблонь цветит ещё; утром, не смотря на то что умирает, проживает зарей.

На стуле лежит иней, остановились листья, и про меня смеются и моют. Да! Повторяю: МНЕ ПО ХУЮ! Он значит жизнь, значит надежда; Эмиль - это осеняя весна. Будет когда-либо, новый шанс чтоб яркость доказать, та яркость, которая нигде встретится нет. Хожу по комнате, туда-сюда, без тонких идей о чём хочу, ждя за днём когда одним станем мы.

Об Эмили

Мне яблонь, над осколках ильюций облаком, рядом с зданиями, смотрет нежно и тихо про тот парень, милый, в глазах цирконом светный и по щекам с водяным перламутром с больших лдах от Уральских гор, синно-белые как туман сибирский в декабре, по имени который люди называются и покроются эпитетами и эпитафом классических войны героев тех которые под Македонией и Карфагеном, шевчет. Между листопадами и пшённым страной что, рядом с пустым углом, над уходяющих желаниях шагами, отражатемые в году специальном от чего все, святые, как и ужасные, же вспливанные, открывается.

Мне бывает сложно про его доствоинства считать, невозможно про такие же лишними словами рассказать. Я не стану этого делать; хотя бы не от языка тонкого и низкого около позорных людей мышлений, кем тела без ум а вечные, в этом эфира миге, стали . 

Минерве и Музам прошу чтоб все стихи с моего толстой умы, поданные богами и делом святым правды, бывают больших судеб ткань для дождя, холодная и закрытая вдоль эликзира придуманнего у паданными Юпитера собиранная а свободная в одном сафиряных вод фонтане, в слезинках около дерёв без изумрудных листьей в осеннюю ночь янтрарью стали, матовая и старая как и мои надежда и судба с ним остаться.

Давай узнать и принять о Ком такими натянутыми преданностями пою:

Сатурна поражернием куда-то Орион

Юпитером в небес ему посвятил

чтоб стать созвездием, освежитель

слезами семьёй упали на Фаэтон

дерёв весь и не сгорет каждый в огонь,

мне кажется у Плутона я просто житель:

очими его эфир надо льдом правил;

и листья и перлы и иней приходят колонн.

Дай несчастья горы и тело покроются,

потерянной судьбы Деметры земле,

и тысяча состояний снегу его не мутят:

нежный иней прошёл на меня по окне,

об этом небес Ангелы не забудутся,

не смотря о нём не могут принять