Мышления о нём

Omnibus diebus, ubi sol lunam redeundum obliviscitur ,

hinc dedico; fidem corde; potentem animae, ore verba;

unico prncipeque Aemilio vitalis vox fulgens sit ut semper

pennes timores aut stultitas Pietas imperat. Aemilius, cui

carmen hoc canto fuerat poenarum gratiaeque fons; nihil

expecto de illo pulchro homine solum redemptio in Diis.

Мышления о нём

А о нём, который, у яблони светлой, рядом с солнцем и Небесами на Нептуна взгляд, станет ярким и ценным, хотя бы для меня, молчания и тишины стену рассталяешь пусть чтоб не отркоется ту дверь, около листьев сенябрьских, а отдать новых дней неизвестному чувству хочет.

Город с вечными облаками яблочными, так похожи на золото, дорогое и священно упавшими героями последних батянь, из высокой земли, фрукта болей и слёз забытых; забытый как и я в мире и жизни твоих.

Возможно проживом быть когда на меня посмторешь, затянутный я слёз cапфировных тканью, тихо?

Когда-либо крылья негде вслетать будут над потеряными яблонями у тебя есть, что же оба святых очей, которые в последнюю осень с мышлениями собираются, и вообще называть будут новую эпоху страдания и веселья?

Пою высоко о дне, когда тяжело дышал я смотря на белый перламутр у него, осеннем а ты сидишь одним с твоими запретными очими без боля или печали но вовсе простые, как и листья яблони на сибирском лесу, как иней на далеком Камчатке, как жизнь людей на истории всех жизней Земли, укриваешься одеялом ночным пока нет времён между неестественными смехами других учителей. Нежно станешь милым. Да, все дни этих воспоминаний не станут проживать и строить задания.

Три раза в этом году, каждый из тех, в зимние сумерки около мёртвых дней, отраженные в яблонях у других деревьев между улицами рядом с звёздами упавшими, тёмно-золотное, ничего для меня не значят; мне по хую если он утром проснётся придумая в другого влюблён; хотя бы яблонь цветит ещё; утром, не смотря на то что умирает, проживает зарей.

На стуле лежит иней, остановились листья, и про меня смеются и моют. Да! Повторяю: МНЕ ПО ХУЮ! Он значит жизнь, значит надежда; Эмиль - это осеняя весна. Будет когда-либо, новый шанс чтоб яркость доказать, та яркость, которая нигде встретится нет. Хожу по комнате, туда-сюда, без тонких идей о чём хочу, ждя за днём когда одним станем мы.

Об Эмили

Мне яблонь, над осколках ильюций облаком, рядом с зданиями, смотрет нежно и тихо про тот парень, милый, в глазах цирконом светный и по щекам с водяным перламутром с больших лдах от Уральских гор, синно-белые как туман сибирский в декабре, по имени который люди называются и покроются эпитетами и эпитафом классических войны героев тех которые под Македонией и Карфагеном, шевчет. Между листопадами и пшённым страной что, рядом с пустым углом, над уходяющих желаниях шагами, отражатемые в году специальном от чего все, святые, как и ужасные, же вспливанные, открывается.

Мне бывает сложно про его доствоинства считать, невозможно про такие же лишними словами рассказать. Я не стану этого делать; хотя бы не от языка тонкого и низкого около позорных людей мышлений, кем тела без ум а вечные, в этом эфира миге, стали . 

Минерве и Музам прошу чтоб все стихи с моего толстой умы, поданные богами и делом святым правды, бывают больших судеб ткань для дождя, холодная и закрытая вдоль эликзира придуманнего у паданными Юпитера собиранная а свободная в одном сафиряных вод фонтане, в слезинках около дерёв без изумрудных листьей в осеннюю ночь янтрарью стали, матовая и старая как и мои надежда и судба с ним остаться.

Давай узнать и принять о Ком такими натянутыми преданностями пою:

Сатурна поражернием куда-то Орион

Юпитером в небес ему посвятил

чтоб стать созвездием, освежитель

слезами семьёй упали на Фаэтон

дерёв весь и не сгорет каждый в огонь,

мне кажется у Плутона я просто житель:

очими его эфир надо льдом правил;

и листья и перлы и иней приходят колонн.

Дай несчастья горы и тело покроются,

потерянной судьбы Деметры земле,

и тысяча состояний снегу его не мутят:

нежный иней прошёл на меня по окне,

об этом небес Ангелы не забудутся,

не смотря о нём не могут принять